— Вот как! Что же они делали? — сердито спросил Уоттон.

— Они все время спорили! — закричал Понд, едва не взвизгнув. — Они перестали спать и есть, но все время спорили — спор ведь прервали за обеденным столом. Вы что же, никогда не видали ни одного шотландца? Вы полагаете, что дама из Саффолка с пригоршней сигарет и полным ртом чепухи может остановить двух шотландцев, если они начали спорить? Они начали сызнова, когда пошли за шляпами и пальто, и еще больше воодушевились, выйдя за ворота. Только шотландский поэт способен описать, что они тогда вытворяли:

Один провожал другого домой, А потом его провожал другой.

И вот часы, недели, месяцы напролет они, не сворачивая, обсуждали то самое, что предложил доктор Кэмпбелл: когда добрый человек совершенно убежден, что дурной человек причиняет обществу зло, которое не вмещается в шкалу законных критериев, добрый имеет моральное право убить дурного и тем самым только умножит свою добродетель.

Понд сделал паузу, потянул себя за бороду и уставился в стол. Потом продолжал:

— По причинам, которые я уже упоминал, но не объяснил…

— Да что это с вами, мой дорогой? — весело воскликнул Гэхеген. — Вечно вы упоминаете, но не объясняете!

— В силу тех причин, — рассудительно продолжал Понд, — мне случилось немало узнать о стадиях упрямого и тяжелого спора, о котором больше никто ничего не знает. Ведь Ангус был искренним правдоискателем, желавшим удовлетворить свою душу, а не просто сделать себе имя; а Кэмпбелл — достаточно выдающаяся личность, чтобы с не меньшим рвением убеждать ученика, чем целую аудиторию. Но я не собираюсь рассказывать вам со всеми деталями, как проходил спор. По правде сказать, я, что называется, небеспристрастен. Как можно сформировать убеждение и остаться беспристрастным в споре — я уразуметь не в силах. Полагаю, мне скажут, что я не смог бы описать дискуссию беспристрастно, ибо сторона, коей я симпатизирую, — не та, что победила.